Назад

Время менять парадигму

Ряд известных и уважаемых экономистов, председателей центральных банков, аналитиков начали призывать к полному переосмыслению экономической и финансовой политики Запада. В США и Еврозоне сложились хронические бюджетные дефициты и действуют микроскопические процентные ставки; при этом, несмотря на такую стимулирующую денежно-кредитную и налогово-бюджетную политику, оба региона оказались перед реальной перспективой второй волны экономического спада.

В своем недавнем докладе Эндрю Халдейн, исполнительный директор Управления финансовой стабильности Банка Англии, находит этому объяснение в психологических причинах: «Сегодня свежа память о финансовой катастрофе, как это было после Великой депрессии, и это приводит к переоценке вероятности повторной катастрофы. В таких ситуациях психологические травмы с вероятностью ведут к потере готовности к риску и к тому, что люди идут на риск в меньшей степени, чем это было бы оправдано реальным положением дел. Цена риска завышается. Сегодня та же самая катастрофическая близорукость, которая вызвала кризис, возможно, замедляет восстановление экономики».

И далее: «Пока неприятие риска будет вызывать финансовый затор», рост будет оставаться вялым. Таким образом, вопрос публичной политики заключается в том, можно ли что-либо сделать, чтобы смягчить фактор страха, ускорить восстановление балансов, стимулировать готовность к риску. В удачный момент времени в арсенале оказался новый инструмент, третий рычаг макроэкономической политики. Это — так называемая макропруденциальная политика. Как следует из самого названия, данный инструмент политики предназначен для достижения макроцелей с использованием пруденциальных методов».

Недавно Ричард Фишер из Федерального резерва США сказал нечто похожее, отметив: «Несвязанные с деньгами факторы, а не денежно-кредитная политика, тормозят готовность и способность тех, кто создает рабочие места, заставить работать предоставленную нами ликвидность… Те, у кого есть способность нанимать американских работников — а это как мелкие предприятия, так и крупные, публичные и частные — обездвижены. Не потому, что им не хватает предпринимательского напора или они не желают расти; не потому, что у них нет возможности быстро и дешево получать кредиты. Они просто не могут составлять бюджет в условиях неопределенности фискальной и регуляторной политики…»

В своем блоге Пол Мэйсон, редактор влиятельной программы BBC ‘Newsnight’, подытоживает: «Если коротко, то сложилась зомбиподобная ситуация, хорошо известная мелким предприятиям и домохозяйствам. Никто не хочет тратить или инвестировать, поскольку невозможно предсказать будущее».

В результате того, что в западном мире продолжает действовать фактор страха, пока крупные корпорации и фондовые управляющие сидят на деньгах, которые они не вкладывают в рост, другие компании, меньшие по размеру, которые хотели бы расти, испытывают дефицит кредитов. Крупные, располагающие большой наличностью компании и фонды вкладывают средства в казначейские векселя, сверхнадежные ценные бумаги, золото, держат деньги на счетах в швейцарских банках, ища безопасные возможности размещения средств и избегая рисков.

По крайней мере, в какой-то степени, стимулировать возобновление роста, как представляется, можно за счет очередного подталкивания банков к тому, чтобы они шли на риск. Однако это, конечно, идет вразрез все более осторожным требованиям в отношения капитала и ликвидности, принимаемым Базельскими комитетами и отдельными государствами.

Халдейн высказывает предположение, что стимулировать готовность к риску можно посредством мер регулирования, таких как контрциклический буфер капитала для банков, основанный на отклонениях соотношения «кредит-ВВП» от его долгосрочной тенденции.

Мэйсон идет гораздо дальше. Он допускает, что мы вплотную подошли к «моменту Мински», и что в трудах Хаймана Мински, возможно, описана суть структурных изменений в 21-м веке.

Он говорит: «Мински утверждал — социализируйте банковскую систему, дерегулируйте нефинансовую экономику частного сектора, чтобы она могла расти, избавьтесь от программ соцобеспечения, чтобы сделать государство работодателем последней инстанции, но при этом принудить безработных работать».

И продолжает: «Под социализированием я понимаю следущее: сведите роль банков до выполнения базовой функции сбора и выдачи в виде кредитов сбережений населения, посредством различных не связанных со спекуляцией структур. Сегодня это могли бы быть взаимные фонды, национализированные банки, земельные банки сберегательных касс, кредитные союзы и т.д. Разница между этим и законом Гласса-Стигалла в том, что вы активно препятствуете существованию сектора финансовых спекуляций».

В каком-то смысле, конечно, огромные пакеты финансовой помощи для спасения банков на средства налогоплательщиков США и ЕС в 2008 году были национализацией, однако они не были социализацией в том смысле, как это подразумевал Мински.

В недавнем Предварительном докладе Независимой комиссии по банковской отрасли, опубликованном в Великобритании в апреле 2011 года, указывалось на внешние факторы и, соответственно, рыночные сбои исключительно частной банковской системы. «Крах системно важного банка, предоставляющего критические финансовые услуги, плотно связанного с остальной финансовой системой и экономикой в целом, связан с особенно высокими затратами. Поскольку не все затраты, связанные с крахом банка, несут его владельцы, кредиторы и руководство, банки с высокой вероятностью готовы брать на себя больше риска, чем это было бы полезно для общества в целом, если только их структуру и действия не регулировать самым тщательным образом… Банки в общем не будут действовать в точности в интересах общества. Пруденциальное регулирование предназначено для того, чтобы в большей степени привести действия банков в соответствие с тем, что оптимально для общества».

Отсюда следует, что даже власти задумываются над тем, чтобы перейти к решению Мински, хотя вряд ли они пожелают назвать это социализацией.  

Еще один элемент предлагаемой Халдейном политики заключается в том, чтобы повышать осведомленность о рисках для системы, чтобы на такие риски устанавливалась более правильная цена. Вот что он говорит: «Если цена на риск завышена, и экономические агенты настроены излишне пессимистично, распространение такой информации может помочь скорректировать перегибы в готовности к риску. Именно в этом был смысл речи Рузвельта при вступлении его в должность в 1933 году. В своей речи он предложил альтернативную, более оптимистичную и популярную оценку состояния финансовых рынков. Целью было снизить риск распространения психологической инфекции. Получилось. В 1933-37 годах готовность к риску и реальная активность восстановились. Более оптимистичное описание ситуации могло бы сыграть роль в исправлении пессимизма на рынке сегодня».

К сожалению, в сегодняшнем мире рыночный пессимизм отчасти возникает потому, что, по мнению участников рынка, политики зарываются головой в песок, отказываясь информировать своих избирателей о серьезности ситуации, пользоваться новаторскими решениями, опираясь на старые кейнсианские и фридмановские версии налогово-бюджетной и денежно-кредитной политики, которые со всей очевидностью не принесли результатов. Любой крупный политический лидер, который в своей речи заявит, что «Страна — в порядке, и я повышаю наш прогноз по росту — вам всем просто нужно мне поверить, начать брать кредиты, инвестировать, тратить…», столкнется с весьма скептической реакцией.